<< Главная страница

14




Перевод Н. Штынкина и П. Глазовой.

О демократии. О своеобразии слова "народ". Об отсутствии свободы при
коммунизме. О страхе перед хаосом и перед мышлением
Когда они снова встретились, Калле предложил пойти в другое заведение. Он считал, что в ресторане-автомате - всего десять минут ходьбы - кофе вкусней. Толстяк сидел с кислым видом и, видимо, ничего не ждал от перемены
места. Поэтому они остались.

Циффель. Когда людей всего-навсего двое, им трудно осуществить демократию. Вот если бы мы приравняли каждый фунт веса одному голосу, то при такой избирательной системе преимущество было бы на моей стороне. Тогда все было бы оправдано - я хозяин моего зада, и есть все основания предполагать, что он будет голосовать за меня,
Калле. Внешность у вас в общем-то демократическая, мне кажется, что это нужно отнести за счет вашей полноты, она уже сама по себе говорит о покладистом характере. Демократический означает как бы дружеский, разумеется, если демократические склонности проявляет человек порядочный, а не какой-нибудь голоштанник, с чьей стороны поползновение на демократизм было бы равноценно бесстыдству. Один знакомый кельнер жаловался мне на богатого торговца пшеницей, никогда не дававшего приличных чаевых. Торговец считал, что, будучи настоящим демократом - а именно так он себя во всеуслышание отрекомендовал другому посетителю, - он не хочет унижать кельнера. "Я ведь не позволю никому дать мне на чай, - добавил торговец, - почему же я должен считать, что кельнер хуже меня?"
Циффель. Я не думаю, что демократичность можно трактовать как свойство человеческого характера.
Калле. А почему бы и нет? Я, например, нахожу, что сытые собаки имеют вид более демократичный, чем голодные. Я убежден, что внешний вид имеет первостепенное значение, и даже больше того - в нем вся суть. Возьмите Финляндию. Фасад у нее вполне демократический; а если вам плевать на фасад и вы уберете его, что останется? Что угодно, но не демократия.
Циффель. Мне кажется, что нам следует все-таки пойти в ваш ресторан-автомат. (Охая, встал и потянулся за своим пальто.)
Калле (остановил его). Будьте же тверды, слабость - недостаток всех демократий. Вы же не станете оспаривать меня, если я скажу, что Германия, до того как у нее стал фашистский вид, имела вид абсолютно демократический. Побежденные генералы разрешили трактирщику Эберту проложить прямой провод в главную ставку, чтобы он мог докладывать по телефону о народных волнениях. Высшие должностные лица и судьи высоких рангов совещались с ним, как будто иначе и быть не могло; а если кто-либо из них иногда зажимал нос, это служило верным доказательством того, что они уже не могут идти куда хотели бы, а должны идти именно к трактирщику Эберту, чтобы не лишиться должностей и пенсий. Я слышал, как-то раз один из рурских промышленников, известный своими пангерманскими настроениями, попытался воспротивиться этому. Тогда трактирщик твердо, но вежливо попросил его сесть на стул, двум социал-демократам велел поднять себя повыше и победоносно уперся промышленнику пяткой в затылок. Господа поняли, что без народного движения дело не пойдет. И тогда две-три удачные операции привели к цели. Сперва они путем инфляции устроили кровопускание мелкой буржуазии, да так, что она вконец разорилась. А тарифно-таможенная политика в интересах прусских юнкеров разорила крестьян. Выкачав из иностранных банков миллиарды, хозяева заводов подняли на такую высоту рационализацию производства, что оно смогло обходиться гораздо меньшим количеством людей, чем прежде. В результате большая часть профессиональных рабочих превратилась в профессиональных нищих. Затем из разоренной мелкой буржуазии, разоренных крестьян и рабочих было организовано национал-социалистское народное движение, с помощью которого так удобно было развязать новую мировую войну. Все эти события развивались, не нарушая порядка внутри страны. Порядок обеспечивала вновь созданная армия наемников, которую союзники с самого начала разрешили навербовать для борьбы против внутреннего врага.
Циффель. И все же это была демократия, хотя демократы были слишком благодушны. Они не понимали, что такое демократия, я имею в виду буквальный перевод этого слова - народовластие.
Калле. Вы никогда не замечали, что слово "народ" - крайне своеобразно? Его внутренний смысл абсолютно не совпадает с внешним. Вовне, по отношению к другим народам, крупные промышленники, юнкеры, высокопоставленные чиновники, генералы, епископы и т. п. выступают, конечно, от лица немецкого и никакого другого народа. Но внутри страны, где речь идет о власти, оказывается, что все эти господа третируют народ, называют его не иначе как "инертной массой", "мелкой сошкой", "низами" и т. д. Себя они к ним не причисляют. Хорошо было бы, если бы народ последовал их примеру, то есть перестал причислять их к немецкому народу. И тогда, согласитесь, слово "народовластие" приобрело бы вполне разумный смысл.
Циффель. Но такое народовластие было бы не демократией, а диктатурой.
Калле. Верно, это была бы диктатура девятисот девяносто девяти над одним.
Циффель. Все это было бы чудесно, если бы не означало коммунизма. Согласитесь, что коммунизм кладет конец свободе индивидуума.
Калле. А сейчас вы очень ощущаете свою свободу?
Циффель. Если уж вы так ставите вопрос - то не очень. А зачем мне менять отсутствие свободы при капитализме на отсутствие свободы при коммунизме? Вы ведь, кажется, не отрицаете, что при коммунизме полной свободы не будет?
Калле. Совершенно верно. Я и не обещаю полной свободы. Абсолютной свободы вообще ни для кого не существует. Ни для тех, кто стоит у власти, ни для народа. Капиталисты тоже не абсолютно свободны, это же ясно! Они, например, не имеют достаточной свободы, чтобы назначить президентом коммуниста. Или чтобы изготовить ровно столько костюмов, сколько требуется, - не больше, чем население может купить. С другой стороны, при коммунизме вам запрещено позволять себя эксплуатировать, - с этой свободой уже покончено раз и навсегда.
Циффель. Вот что я вам скажу: народ захватывает власть только в крайнем случае. Это связано с тем, что человек вообще думает только в крайнем случае. Когда уж вода к горлу подступит. Люди боятся хаоса.
Калле. Кончится тем, что из-за страха перед хаосом им придется смирно сидеть в подвалах разбомбленных домов под дулами эсэсовских револьверов.
Циффель. В желудке у них будет пусто, и они не смогут выйти на улицу - хоронить своих детей, но зато будет царить порядок и им почти не придется думать. (Встал. У него снова появился интерес к разговору, несколько угасший во время политических рассуждений Калле.) У вас может возникнуть ложное впечатление, будто я их критикую. Совсем наоборот. Слишком напряженное мышление мучительно. Здравомыслящий человек избегает его всюду, где только это возможно. В известных мне странах, где мышление требуется в огромных масштабах, просто невозможно жить. Жить так, как я это понимаю. (Он озабоченно выпил свою кружку пива.)

Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.


далее: 15 >>
назад: 13 <<

Бертольд Брехт. Разговоры беженцев
   2
   3
   4
   5
   6
   8
   9
   11
   12
   13
   14
   15
   16
   17
   18
   КОММЕНТАРИИ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация