<< Главная страница

12




Перевод Ю. Афонькина.

Швеция, или любовь к ближнему. Тяжелый случай астмы

Циффель. Нацисты говорят: "Общественная польза выше личной". Это же коммунизм. Я на них маме пожалуюсь.
Калле. Вы опять говорите не то, что думаете, - просто, чтоб меня подзадорить. Этот лозунг означает только, что государство выше подданного, а государство - это нацисты, и точка. Государство выражает всеобщие интересы всего общества, а именно: облагает людей налогами, предписывает, что делать и чего не делать, мешает им нормально общаться друг с другом и гонит их на войну.
Циффель. Неплохо сказано, хотя и преувеличено. Если не преувеличивать, можно, пожалуй, согласиться с тем, что этот лозунг создает непреодолимое противоречие между пользой для всех и пользой для одного. Именно за это вы его, как видно, и презираете. Я тоже склонен думать, что в стране, где принципиально хулят эгоизм, что-то неладно.
Калле. Демократия, знакомая нам с вами по опыту...
Циффель. "Знакомая нам по опыту" - это уже лишнее.
Калле. Ладно. Так вот, демократия, как обычно говорят, означает равновесие между эгоизмом тех, кто что-то имеет, и эгоизмом тех, кто ничего не имеет. Это явная бессмыслица. Упрекать капиталиста в эгоизме значит упрекать его в том, что он капиталист. Только он и получает пользу, потому что использует других. Рабочие ведь не могут извлекать для себя пользу из капиталиста. Лозунг "Общественная польза выше личной" следовало бы изложить так: "Стремясь к пользе для себя, человек не должен использовать для этого другого человека или всех людей; наоборот, все люди должны использовать..." - А теперь потрудитесь сказать, что они должны использовать?
Циффель. Да вы, оказывается, логистик и семантик. Берегитесь, это опасно. Будет вполне достаточно, если вы скажете: общество должно быть устроено так, чтобы то, что идет на пользу одному, шло на пользу всем. Тогда не нужно будет больше ругать эгоизм, его можно будет даже публично хвалить и поощрять.
Калле. А это невозможно до тех пор, пока ради пользы одного приходится мириться с лишениями многих других или даже обрекать их на лишения.
Циффель. После Дании я побывал в Швеции. Это страна, в которой весьма развита любовь к человеку, а также любовь к своему делу в высоком смысле этого слова. Самый любопытный пример любви к своему делу я наблюдал там на одном человеке, который не был шведом. Это не опровергает мою теорию, так как его любовь к своему делу особенно ярко проявилась и прошла серьезное испытание именно в Швеции. История эта случилась с одним естествоиспытателем, и я попросил его записать для меня вкратце самое основ- ное. Если хотите, я прочту вам эти записки. (Читает.) "С помощью некоторых скандинавских ученых, которые в свое время бывали у меня в институте или публиковали мои работы в своих журналах, я получил разрешение на въезд. Мне поставили одно только условие: находясь в Скандинавии, я ни под каким видом не должен заниматься научной или какой-либо иной деятельностью. Я подписал это обязательство со вздохом, огорченный тем, что не смогу уже, как бывало, быть полезным своим друзьям. Однако было ясно, что если я приобрел этих друзей благодаря своей научной работе, то сохранить их дружбу я смогу, только отказавшись от научной работы. Дело в том, что хотя там физиков было не так уж много для такой науки, как физика, - зато институтов для физиков было еще того меньше. А жить-то надо.
Мне было очень неприятно, что при сложившихся обстоятельствах я не могу зарабатывать себе на хлеб и всецело завишу от великодушия моих коллег. В на- граду за мое безделье им приходилось выхлопатывать для меня пособия, они делали что могли, и я не голодал.
На мою беду вскоре после приезда я тяжело заболел. У меня началась астма, замучившая меня до того, что вскоре наступило истощение и резкий упадок сил. Исхудав так, что остались кожа да кости, и с трудом передвигая ноги, я таскался по врачам, но ни один не мог облегчить мои страдания.
Когда болезнь окончательно подточила мои силы, я услышал, что в городе находится некогда знаменитый врач, открывший и разработавший новый, очень эффективный способ лечения астмы. К тому же он был мой соотечественник. Я приполз 'К нему и описал, насколько это позволяли сотрясавшие меня приступы кашля, мои мучения.
Он ютился в крошечной комнатушке с окном во двор, и стул, на который я в изнеможении упал, был единственным, так что хозяину пришлось стоять. Опер- шись на колченогий комод, на котором стояла тарелка с остатками скудной трапезы, доктор - я оторвал его от ужина - принялся меня расспрашивать.
Его вопросы повергли меня в изумление. Они относились не к моей болезни - как следовало бы ожидать, - а совсем к другому: к моим связям и знакомствам, взглядам и увлечениям и т. д. Побеседовав со мной около четверти часа, он вдруг оборвал разговор, улыбнулся и открыл мне сам, чего он добивается, обследуя больного столь необычным способом.
Он сказал, что его интересует не состояние моего здоровья, а мой характер; ради того, чтобы получить разрешение на въезд, ему пришлось, как и мне, подписать обязательство не заниматься профессиональной деятельностью. Взявшись лечить меня, он рисковал подвергнуться высылке. Прежде чем приступить к осмотру, ему надо было удостовериться, что я человек порядочный и не разболтаю, что он оказал мне врачебную помощь.
Борясь то и дело с прерывавшим меня кашлем, я стал заверять его со всей серьезностью, что привык платить услугой за услугу и готов обещать, что, как только он меня вылечит, я тут же об этом забуду. Мой слова заметно успокоили его, и он велел мне прийти в клинику, где ему было разрешено работать неоплачиваемым ординатором.
Врач, заведовавший отделением, был человек разумный и в некоторых случаях предоставлял Н. как специалисту свободу действий. Но нам не повезло: на следующее утро он, как нарочно, ушел в отпуск. Н. вынужден был изложить дело его заместителю, с которым он не был знаком. Тот предложил Н. пригласить пациента в клинику.
Я пришел раньше назначенного времени, застал Н. в одной из маленьких ординаторских и успел поговорить с ним наедине.
"Мне не разрешают заниматься практикой, - сказал Н., - потому что здешние врачи вынуждены защищаться от конкуренции. При этом они опираются на один давнишний закон против знахарства. Пациенты, конечно, заинтересованы в том, чтобы их не лечили люди, ничего в своем деле не смыслящие".
Когда мы вошли в операционный зал, заместитель начальника отделения был уже там. Нас удивило, что он зачем-то моет руки.
Это был веселый и шумный человек. "Ну что ж, - сказал он, обрабатывая ногти щеточкой и повернув ко мне свою маленькую лысую головку, - давайте испробуем новый метод вашего друга. Не будет пользы, так и вреда не будет. Я всегда считал, что все новшества надо тщательно проверять на практике".
"Я думал, что эту маленькую операцию сделаю за вас я, - сказал Н., стараясь не выдавать своего испуга. - Я ведь уже сотни таких операций сделал".
"Зачем же? - воскликнул заместитель. - Мы справимся и сами. Я вас прекрасно понял. Вы можете показать мне нужную точку, раз уж вы так волнуетесь. А вы тоже не бойтесь, - обратился он ко мне. - Счета я вам не пришлю. Я ведь знаю, вы - эмигрант!"
Н. делал ему намеки, под конец довольно настойчивые, я поглядывал на него с опаской, но все это не смогло помешать ему выполнить свой долг.
Сделал он это не блестяще. Он не сумел найти нужную точку у меня в носу, и приступы кашля не убавились. К тому же неудачная операция вызвала воспаление слизистой оболочки, и на первых порах Н. не в силах был мне помочь, даже после возвращения из отпуска начальника отделения. Лишь неделю спустя он смог начать лечение.
После этого мое состояние стало улучшаться как по волшебству. Н. лечил меня через день, через два, и кашель больше не появлялся. Я сидел теперь у себя в комнате на окне и играл на губной гармонике, чего я долгое время не мог делать. Еще две недели назад одна мысль об этом вызвала бы у меня сильнейший приступ кашля. Но вот однажды, придя в клинику, я не застал там Н. "Он здесь больше не работает", - холодно сказала сестра и пошла в кабинет заведующего.
Я решил навестить Н. Было около полудня, а он все еще лежал в постели. Это немало удивило меня: он любил порядок и к тому же отличался живостью. Уж не заболел ли он?
"Я на этом уголь экономлю, - извинился он, - да и к чему вставать, если все равно делать нечего". Оказалось, что какой-то зубной врач увидел его в клинике и донес властям, что он занимается запрещенной ему врачебной практикой. Его пришлось уволить из клиники. Теперь ему не разрешалось даже приходить туда.
"Больше я ничего не смогу сделать, - нерешительно заговорил он вполголоса. - Вполне возможно, что за мной теперь следят, а в случае чего могут и выслать". Он сказал это, стараясь не глядеть мне в глаза, и я еще немного побыл у него, сидя на единственном стуле и поддерживая вялый, не клеившийся разговор.
Два дня спустя у меня снова был приступ. Дело было ночью, и я боялся, что мой надрывный кашель перебудит людей, у которых я снимал комнату. Они брали с меня меньшую плату, чем тогда было принято.
На другой день - к тому времени я успел выдержать еще два приступа и присел к окну отдышаться - в дверь постучали, и в комнату вошел Н.
"Можете ничего не говорить, - быстро сказал он, - я сам все вижу, просто стыд и срам. Я принес с собой что-то вроде инструмента; наркоза я дать не могу, так что придется вам стиснуть зубы, и я попробую".
Он достал из кармана набитый ватой портсигар, и извлек оттуда самодельный пинцет. Я сидел на своей кровати и сам светил ему настольной лампой, пока он прижигал мне нерв.
Но когда он уходил, женщина, сдававшая мне комнату, остановила его на лестнице и спросила, не может ли он посмотреть горло у ее маленькой дочки. Значит, мои хозяева уже знали, что он врач. Продолжать лечение у меня в комнате мы не могли.
Это было очень скверно, так как ни у меня, ни у Н. не было на примете безопасного места. В течение следующих двух суток - к счастью, в эти дни я чувствовал себя лучше - мы несколько раз совещались, и к вечеру второго дня Н. сообщил мне, что место он нашел. Он говорил со мной, как всегда, энергичным тоном врача с именем (а имя у него и в самом деле было громкое) и ни одним словом не упоминая об опасности, которой он подвергался, взявшись лечить меня.
Безопасным местом оказалась уборная одного большого отеля неподалеку от вокзала. По пути туда я глянул сбоку на Н. и вдруг осознал, как странно все то, что сейчас происходит. Он шел по улице, довольно рослый и статный мужчина в дорогой шубе, оставшейся у него, должно быть, от лучших времен, и, глядя на него, никто не сказал бы, что он направляется не к себе в клинику или на одну из своих знаменитых лекций, а в уборную отеля, которую он присмотрел себе под операционный зал.
В этот час в уборной действительно не было ни души, обслуживающего персонала там тоже не держали, к тому же она находилась в подвале, и если ктонибудь вздумал бы сюда прийти, то мы услышали бы его шаги еще издалека. Вот только освещение было очень плохое.
Н. встал лицом к двери, чтобы все время наблюдать за ней. Искусство этого кудесника победило царивший в помещении полумрак, он сумел подчинить себе и убогий, с грехом пополам приспособленный инструмент, и, несмотря на нестерпимую боль, от которой у меня слезы брызнули из глаз, я думал тогда о другом: о триумфальном шествии науки, которым ознаменован наш век.
Вдруг за спиной у Н. раздался голос: "Что вы здесь делаете?" Вопрос был задан на местном языке.
Белая дверца одной из кабинок отворилась, и оттуда вышел толстый, ничем не примечательный человек в серой меховой шапке. Продолжая приводить себя в порядок, он поглядывал на нас недоверчиво моргавшими глазками. Я почувствовал, что Н. буквально окаменел, - однако рука, его не дрогнула ни на мгновение. Легким и уверенным движением он вытащил пинцет из моего многострадального носа. Лишь после этого он повернулся к незнакомцу.
Тот не трогался с места и не повторил свой вопрос. Н. тоже ничего не сказал, только пробормотал что-то невнятное и поспешно сунул в карман пиджака свой пинцет, словно это был кинжал, которым он хотел меня убить. Очевидно, самым криминальным в этой подпольной операции ученый считал то, что он выполнил ее столь жалким, достойным коновала орудием. Неловким движением - теперь руки у него все-таки задрожали - он поднял с кафельного пола свою шубу, взял ее в охапку и, побледнев как полотно, подтолкнул меня к двери.
Я вышел, не оглядываясь. Из того угла, где стоял толстяк, не донеслось ни звука. Наверно, он и сам растерялся, увидев наше поспешное отступление и сделав вывод, что он воспрепятствовал каким-то противозаконным действиям; в оцепенении глядел нам вслед, может быть, даже почувствовав облегчение оттого, что мы не напали на него. Ведь нас все-таки было двое.
Мы беспрепятственно прошли через вестибюль отеля и очутились на улице; затем, упрятав лицо в воротник до самого носа, дошли до ближайшего перекрестка, где и разошлись без дальних слов в разные стороны.
Н. отошел уже шагов на пять, как вдруг на меня обрушился неистовой силы приступ кашля, отшвырнувший меня к стене дома. Я успел заметить, что Н. обернулся ко мне на ходу и лицо его искривилось, как от боли. Вероятно, в тот самый вечер я и схватил простуду, которая на три недели приковала меня к постели. Эта болезнь едва не стоила мне жизни, но после нее моя астма исчезла".
Калле. Этот H. был, я думаю, немного удивлен, догадавшись за границей, что пациенты - это, в сущности, покупатели.
Циффель. Ученые сплошь и рядом не видят эту сторону науки, пока они остаются учеными; они замечают ее лишь как представители определенной профессии. Человек, читающий лекции об ионийских философах, обычно не ощущает, что при этом он что-то продает, точь-в-точь как какой-нибудь бакалейщик.
Калле. Его ученики - тоже покупатели. И даже больной, которого соборует священник, не кто иной, как покупатель. История с Н. отлично дополняет вашу коллекцию фактов. В самом деле, не очень-то приятно находиться в стране, где вы зависите от того, найдется ли человек, возлюбивший ближнего своего столь бескорыстно, что готов поставить ради вас на карту собственные интересы. Куда спокойнее жить в стране, где вас вылечат и без любви к ближнему.
Циффель. Если у вас есть деньги, вы нигде не будете зависеть от любви к ближнему.
Калле. А если их нет?

Вскоре они попрощались друг с другом и разошлись - каждый в свою сторону.


далее: 13 >>
назад: 11 <<

Бертольд Брехт. Разговоры беженцев
   2
   3
   4
   5
   6
   8
   9
   11
   12
   13
   14
   15
   16
   17
   18
   КОММЕНТАРИИ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация