<< Главная страница

VIII




Финские рассказы.

Проселочная дорога. Вечер. Четыре женщины идут домой.

Эмма-самогонщица. Откуда же можно знать, в каком настроении они тебя встретят? Когда хорошенько насосутся, они шутят и щиплют тебя где попало. Вырываться приходится, а то совсем распояшутся и затащут тебя тут же в малинник. А то вдруг им что-то заскочит в печенку, и они готовы звать полицию. У меня в башмаке, кажется, гвоздь торчит.
Телефонистка. И подметка отваливается.
Коровница. Не для таких дорог наши башмаки сшиты.
Эмма-самогонщица. Совсем истрепала башмаки, а они должны бы еще год послужить. Мне бы камешек найти.

Все садятся.
(Забивает гвоздь в башмаке.) Вот я и говорю, нельзя на господ рассчитывать. Они то такие, то эдакие, а потом опять такие. Вот, например, полицмейстерша часто посылала за мной среди ночи, чтобы я массировала ей ноги - они у нее отекали. И каждый раз она была разная - смотря как поладит с мужем. У него что-то там было со служанкой. Когда она мне раз подарила шоколад, я уж знала, что он эту служанку прогнал. А потом он, верно, опять с ней спутался, потому что полицмейстерша сразу позабыла, сколько раз я ее массировала - шесть или десять. Такая скверная память у нее вдруг сделалась.
Фармацевтка. Иногда у них память бывает чересчур хорошая. Вроде как у нашего Пекка-американца. Он там нажил состояние, а через двадцать лет вернулся к родным. Они были до того бедные - у моей матери картофельную шелуху выклянчивали. А когда он приехал, они его угостили жареной телятиной, чтобы задобрить. А он телятину съел и давай вспоминать, как он когда-то одолжил бабушке двадцать марок. И все только головой покачивал, жалел, что им так плохо приходится, даже долг отдать не могут.
Телефонистка. Это они умеют. Ну да ведь с чего-то им и надо богатеть. Вот у нас зимой в тысяча девятьсот восьмом году один помещик хотел ночью перейти озеро по льду. Он знал, что где-то есть полынья, так он мужику, который его вел, велел идти двенадцать километров впереди дорогу пробовать. Обещал ему за это лошадь подарить. Вот они дошли до середины, и тут помещик говорит: "Если доведешь до берега и я не провалюсь, получишь теленка". Потом показались огни деревни, и он сказал: "Ты уж постарайся - часы заработаешь". Когда до берега оставалось шагов пятьдесят, он уже стал говорить о мешке картошки. А как добрались до места, дал он ему одну марку и говорит: "Долго же ты, брат, провозился!" Мы, глупые, не разбираемся в господских штучках. А что же? Они ведь с виду такие же люди, как мы. Вот мы и попадаемся. Были бы они похожи на медведей или гадюк, мы бы уж как-нибудь поостереглись.
Фармацевтка. Не надо с ними шутки шутить. И брать у них ничего не надо!
Эмма-самогонщица. Ничего не брать! Как же это: ведь у них в руках все, а у нас - ничего. Попробуй-ка ничего не взять у реки, когда пить хочется!
Фармацевтка. Да, что-то здорово пить хочется.
Коровница. Мне тоже.
Телефонистка. Мы всегда в накладе остаемся.
Коровница. В Каузале одна связалась с хозяйским сыном, где она батрачила. Он сделал ей ребенка, а на суде в Хельсинки от всего отрекся, чтобы не платить алиментов. Ее мать взяла адвоката, и тот все его письма из армии выложил на стол судье. Письма были такие, что из них все было ясно. И он должен был получить свои пять лет за лжесвидетельство. Но только судья начал читать первое - нарочно медленно стал читать, - она сразу говорит: давайте письма обратно. Никаких алиментов ей и не присудили. Идет она из суда, слезы ручьем текут, мать сердится, а он хохочет. Вот она какая, любовь!
Телефонистка. Ну и глупо ничего с них не брать.
Эмма-самогонщица. Нет, иногда умно. Один парень из-под Выборга ничего у них не брал. В восемнадцатом году он был у красных, а потом его за это посадили в лагерь в Таммерфорсе, он был совсем молодой парнишка, он там траву жрал с голоду, им ничего есть не давали. Мать его навестила и кое-что принесла. Она пришла за восемьдесят километров. Она батрачила у помещика, и помещица дала ей с собой рыбу и фунт масла. Она шла пешком, а когда какой-нибудь крестьянин подсаживал ее на телегу, она ехала часть дороги. Она говорила крестьянину: "Я иду в Таммерфорс навестить моего сына Ати. Он сидит в лагере для красных, а помещица, добрая душа, дала мне для него рыбу и фунт масла". Когда крестьянин слышал это, он говорил, чтобы она слезала, потому что у нее сын - красный, но, когда она проходила мимо женщин, которые стирали на речке, она опять рассказывала: "Я иду в Таммерфорс навестить моего сына в лагере для красных, а помещица, добрая душа, дала мне для него рыбу и фунт масла". И когда она пришла в лагерь в Таммерфорсе, она и коменданту сказала эти самые слова, и он засмеялся и позволил ей войти, хотя это вообще запрещалось. Перед лагерем еще росла трава, но за колючей проволокой не было ни одной зеленой травинки, ни одного листика на деревьях, они там все съели. Это все правда, слышите вы? Своего Ати она не видела два года, пока он был на гражданской войне, а потом в плену, и он был очень худой. Она говорит: "Ну, здравствуй, Ати, вот я тебе принесла рыбу и масло, помещица дала". Ати поздоровался с ней, спросил насчет ее ревматизма и насчет некоторых соседей, но рыбу и масло он не хотел взять ни за что на свете, он очень разозлился и сказал: "Ты это выклянчила у помещицы? Ну так можешь нести все это обратно, от них я ничего не возьму". И она должна была снова завернуть свои подарки, а ее Ати был такой голодный, и она сказала: "Прощай" - и отправилась обратно, снова пешком, и, только когда ее подсаживали, ехала в телеге. Батраку, который ее подвез, она сказала: "Мой Ати в лагере для военнопленных, он не взял рыбу и масло, потому что я выклянчила их у помещицы, а от них он ничего не берет". Дорога была длинная, а она уже старая, и она по временам присаживалась у края дороги и откусывала немного рыбы и масла, потому что это все уже начало портиться и даже немного провоняло. Но женщинам у реки она теперь сказала: "Мой Ати в лагере для военнопленных. Он не захотел рыбы и масла, потому что я выклянчила их у помещицы, а он ничего у них не берет". Это она говорила всем, кого встречала, так что люди узнали про Ати по всему ее пути, а путь был - восемьдесят километров.
Лизи-коровница. Да, бывают такие, как ее Ати.
Эмма-самогонщица. Мало их очень.

Они встают и молча идут дальше.

IX

Пунтила обручает свою дочку с настоящим человеком.
Столовая с маленькими столиками и огромным буфетом. Пастор, судья и адвокат стоя курят и пьют кофе. В углу молча сидит и пьет Пунтила. В соседней
комнате танцуют под патефон.

Пастор. Настоящую веру нынче редко найдешь. Везде сомнения, равнодушие, тут и сам усомнишься в нашем народе. Я им вбиваю в головы, что без божьей воли ни одна черничная ягода не вырастет, а они принимают дары природы как должное, жрут все, как будто так и надо. Отчасти их неверие объясняется тем, что они в церковь не ходят, - сколько раз я проповедовал перед пустыми скамьями, как будто нельзя приехать на велосипедах, у каждой коровницы есть велосипед. Но, конечно, это и от врожденной испорченности. Представьте себе, на прошлой неделе у постели умирающего я рассказываю, что ждет человека на том свете, а он мне вдруг преподносит: "А не повредят, по-вашему, эти дожди картофелю?" После этого поневоле спросишь себя, а кому мы нужны, вся наша работа идет псу под хвост!
Судья. Отлично вас понимаю. Нести культуру в эту чернь - не сахар.
Адвокат. Нам, адвокатам, тоже нелегко. Мы всегда жили за счет хозяйственных мужичков с железным характером, они лучше по миру пойдут с клюкой, чем поступятся своими правами. Теперь они тоже любят ссориться, да им скупость мешает. Они бы с удовольствием оскорбляли друг друга, даже ножи в ход пускали бы, сбывали бы хромых кляч, но как только начинаются судебные издержки, так они сразу сдают, они из-за денег готовы прекратить самое роскошное дело.
Судья. Коммерческий век, ничего не поделаешь! Мельчают люди, прошло старое доброе время. Сколько сил надо, чтобы не разочароваться в нашем народе и все время пытаться приобщить его хоть немножко к культуре.
Адвокат. Пунтиле хорошо: у него хлеб сам растет в поле. А выпестовать хороший процесс - нелегкое дело, тут поседеешь, прежде чем у тебя вырастет хорошее толстенькое дельце. Иногда думаешь - ну, конец, дальше никакие кляузы не помогут, все доказано, и дело испустит дух, не успев расцвести, а потом, глядишь, оно и ожило, поправилось. Опаснее всего, когда дело только-только вылупилось, когда оно, так сказать, еще сосунок. Тут смертность выше всего - того и гляди прекратят. А если довести дело до солидного возраста, выкормить, вынянчить, тут оно само дальше пойдет, и если протянет лет пять-шесть, так есть надежда, что до седых волос доживет. Но попробуй затяни его на столько лет! Нет, у нас собачья жизнь!

Входят атташе с пасторшей.

Пасторша. Господин Пунтила, вы забыли своих гостей. Господин министр сейчас танцует с вашей дочерью, но он уже спрашивал о вас.

Пунтила молчит.

Атташе. Госпожа пасторша только что изумительно сострила - министр ее спрашивает, по вкусу ли ей джаз. Никогда в жизни я не ждал с таким интересом: как-то, думаю, она выйдет из такого щекотливого положения? Она немножко подумала и говорит: "Под орган танцевать нельзя, так пусть играют на каких угодно инструментах - мне все равно!" Министр чуть не умер от смеха. Что ты скажешь, Пунтила?
Пунтила. Ничего, я своих гостей не осуждаю! (Жестом подзывает к себе судью.) Фредрик, нравится тебе эта физиономия?
Судья. Ты про кого?
Пунтила. Про атташе. Нет, серьезно.
Судья. Осторожней, Иоганнес, пунш очень крепкий.
Атташе (напевает мелодию, которую играют рядом, и пританцовывает). Так и подмывает, не правда ли?
Пунтила (еще раз подзывает судью, тот старается не обращать внимания). Фредрик! Говори правду: нравится или нет? Я за эту морду отдал целый лес!

Все остальные напевают: "Везде ищу Хитину, Титину, Хитину..."

Атташе (ничего не подозревая). Я никогда не запоминаю слов, еще в школе не мог ни одного слова запомнить, но ритм у меня в крови.
Адвокат (видя, что Пунтила упорно подзывает его). Здесь что-то душно, пойдем в гостиную. (Хочет увести атташе.)
Атташе. Но недавно я все-таки запомнил целую строчку: "Уи хев но бананас" {"У нас нет бананов" (англ.).}. Значит, можно надеяться, что память у меня исправится, - я вообще оптимист!
Пунтила. Фредрик! Смотри - и суди! Слышишь, Фредрик!
Судья. Знаете анекдот, как еврей забыл свое пальто в кафе? Пессимист говорит: "Ему обязательно вернут пальто!" А оптимист говорит: "Нет, не вернут никогда!"

Все смеются.

Атташе. Ну и как, вернули?

Все смеются.

Судья. Вы, кажется, не поняли, в чем соль.
Пунтила. Фредрик!
Атташе. Тогда объясните мне, пожалуйста. По-моему, вы перепутали ответы. Наверно, оптимист говорит: "Да, ему вернут пальто!"
Судья. Нет, это говорит пессимист. Понимаете, соль в том, что пальто старое, и лучше, если оно пропадет!
Атташе. Ах вот оно что - пальто старое! Но вы забыли это сказать. Ха-ха-ха! Изумительно остроумно! В жизни так не смеялся!
Пунтила (мрачно встает). Придется мне вмешаться. Такого человека я терпеть не обязан. Фредрик, ты не желаешь отвечать мне прямо на вопрос, что ты скажешь про эту физиономию, которая лезет ко мне в зятья. Но у меня хватит смелости самому решить. Человек без юмора - не человек. (С достоинством.) Извольте оставить мой дом, да, да, именно вы, не оглядывайтесь, как будто речь идет о ком-то другом.
Судья. Пунтила, это ты уж слишком.
Атташе. Господа, прошу вас забыть этот инцидент. Вы не представляете, насколько щекотливо положение членов дипломатического корпуса. Из-за малейшей тени на репутации человеку могут отказать в аккредитовании. В Париже, на Монмартре, теща секретаря румынского посольства избила зонтиком своего любовника, и сразу получился скандал.
Пунтила. Саранча во фраке! Лесной вредитель! Сожрал мой лес!
Атташе (горячо). Вы понимаете, дело не в том, что у нее был любовник, это вполне принято, и не в том, что она его поколотила, это вполне понятно, - но зонтиком! Это вульгарно. Все дело в нюансах.
Адвокат. Пунтила, он прав. Его честь легко уязвима. Он дипломат.
Судья. Пунш на тебя слишком сильно действует, Иоганнес.
Пунтила. Фредрик, ты не понимаешь всей серьезности положения.
Пастор. Господин Пунтила несколько возбужден. Анна, может быть, ты пройдешь в гостиную...
Пунтила. Сударыня, прошу вас не беспокоиться за меня - я держу себя в руках. Пунш на меня не действует, на меня действует только физиономия этого господина, она мне глубоко противна, вы это можете понять.
Атташе. О моем чувстве юмора очень лестно отозвалась принцесса Бибеско: она сказала леди Оксфорд, что я смеюсь при каждом каламбуре или шутке заранее - это значит, что я очень быстро соображаю!
Пунтила. У него чувство юмора? Фредрик!
Атташе. Пока не называют вслух имен, все еще поправимо, но если оскорбление, так сказать, именное - тогда уже это неисправимо.
Пунтила (с горьким сарказмом). Фредрик, что мне делать? Я забыл его фамилию, теперь я от него не отделаюсь, слышал, что он сказал? Ох, слава богу, вспомнил: я видел его фамилию на векселе, который мне пришлось выкупить. Он - Эйно Силакка! Может, он теперь уберется, как ты думаешь?
Атташе. Господа, имя названо. Теперь надо взвешивать каждое слово, каждый звук.
Пунтила. Ничем не проймешь. (Вдруг орет.) Уходи немедленно, чтоб духу твоего не было в "Пунтиле", не отдам свою дочь саранче во фраке!
Атташе (поворачивается к нему). Пунтила, ты, кажется, хочешь меня обидеть? Ты переходишь ту еле уловимую границу, когда твоя попытка удалить меня из дому может вызвать скандал.
Пунтила. Нет, это слишком! Всякое терпение лопнет! Я решил было намекнуть тебе, что твоя физиономия мне действует на нервы и тебе лучше исчезнуть, но ты меня заставляешь прямо сказать: "Вон, поганец!"
Атташе. Пунтила, теперь я на тебя обиделся. Всего лучшего, господа. (Уходит.)
Пунтила. Не смей идти так медленно! Ты у меня побежишь, я тебе покажу, как дерзить! (Бежит за атташе.)

Все, кроме судьи и пасторши, бегут за Пунтилой.

Пасторша. Вот это уже скандал!

Входит Ева.

Ева. Что случилось? Что это за крик во дворе?
Пасторша (бежит к ней). Дитя мое, крепись! Случилась пренеприятная история, будь мужественной, собери все силы!
Ева. Что случилось?
Судья (подает ей стакан хереса). Выпей, Ева! Твой отец выпил целую бутылку пунша и вдруг почувствовал идиосинкразию - не мог смотреть на лицо Эйно и выгнал его.
Ева (пьет). Херес отдает пробкой, жаль. Что же он ему сказал?
Пасторша. Как, ты не приходишь в отчаяние?
Ева. Нет, почему же? Прихожу.
Пастор (возвращается со двора). Это ужасно.
Пасторша. Что такое? Что там случилось?
Пастор. На дворе была страшная сцена. Он закидал его камнями.
Ева. И попал?
Пастор. Не знаю. Адвокат бросился между ними. И министр тут, рядом, в гостиной!
Ева. Дядя Фредрик, пожалуй, теперь он действительно уедет. Хорошо, что мы пригласили министра. Без него и наполовину не вышел бы такой хороший скандал.
Пасторша. Ева!

Входит Пунтила, за ним Матти, Фина и Лайна.

Пунтила. Теперь я вижу, как глубоко испорчен свет. Вхожу в гостиную с самыми лучшими намерениями, объявляю, что я по ошибке чуть не выдал свою единственную дочь за дипломатическую саранчу и теперь спешу исправить ошибку и обручить ее с настоящим человеком, рассказываю всем, что я давно решил выдать свою дочь за отличного человека - Матти Альтонена, - он превосходный шофер и мой личный друг. Прошу их всех выпить за счастливую молодую чету. И что же, вы думаете, мне отвечают? Министр, которого я считал порядочным, культурным человеком, посмотрел на меня, как на ядовитый гриб, и велел подавать свою машину. Другие, конечно, собезьянничали - тоже ушли. Да, печально, печально! Я почувствовал себя, как христианский мученик перед львами, и не стал скрывать своих, убеждений! Министр вылетел пулей, но я, к счастью, успел нагнать его у машины и сказал, что я и его считаю поганой рожей. По-моему, я выразился в вашем духе.
Матти. Господин Пунтила, может, - пойдем на кухню, обсудим дело за бутылочкой пунша?
Пунтила. Зачем же на кухню? Мы еще помолвку не отпраздновали, та не в счет! Ну-ка, составьте столы, накрывайте как следует. Будем пировать. Фина, садись рядом со мной! (Садится посреди столовой.)

Все составляют столики, накрывают на стол. Ева и Матти вносят стулья.

Ева. Не смотри на меня, как отец смотрит на несвежее яйцо к завтраку: помнится, ты на меня смотрел по-другому.
Матти. То было для проформы.
Ева. Когда ты ночью собрался со мной ловить раков на острове, ты не раков собирался ловить.
Матти. Так то было ночью, да и то я о свадьбе не думал.
Пунтила. Пастор, садись рядом с Финой. Госпожа пасторша, поближе к кухарке! Фредрик, посиди и ты хоть раз в приличной компании!

Все нерешительно садятся. Молчание.

Пасторша (кухарке). Вы уже солили грибы?
Лайна. Я их не солю, я их сушу.
Пасторша. А как вы их сушите?
Лайна. Режу большими кусками, нанизываю на нитку и вешаю на солнце.
Пунтила. Я хочу сказать несколько слов о женихе моей дочери. Матти, я незаметно изучал тебя, и теперь я знаю, что ты за человек. Не в том дело, что, с тех пор как ты живешь тут, все машины целы, отремонтированы, никогда не ломаются. Нет, я уважаю в тебе человека. Думаешь, я забыл, что случилось сегодня утром. Я видел, какими глазами ты смотрел на меня, когда я стоял, точно Нерон, на балконе и прогонял дорогих гостей. Я был как в тумане, ничего не соображал - я ж тебе говорил про эти мои припадки. И за столом ты, наверно, заметил, а если тебя тут не было, то ты, наверно, догадался, как я сидел молча, всем чужой, и представлял себе, как эти четыре бедняжки топают пешком в Кургелу, а им даже глотка пунша не дали, только обругали. Не удивлюсь, если они во мне усомнились. Но я тебя прямо спрашиваю: можешь ты забыть об этом, Матти?
Матти. Господин Пунтила, считайте, что я все забыл, только, пожалуйста, скажите вашей дочке со всем вашим авторитетом, что ей нельзя идти замуж за шофера.
Пастор. Совершенно справедливо.
Ева. Папа, мы с Матти тут -поспорили, пока тебя не было. Он не верит, что ты нам дашь лесопилку, и считает, что я не выдержу и не смогу жить с ним как жена простого шофера.
Пунтила. Что скажешь, Фредрик?
Судья. Не спрашивай меня, Иоганнес, и не смотри на меня, как раненый олень. Спроси лучше Лайну!
Пунтила. Лайна, я тебя спрашиваю, неужели ты считаешь меня способным скаредничать по отношению к моей дочке, неужто мне для нее жаль лесопилки, и мельницы, и леса.
Лайна (ее прервали, она все время шепчется с пасторшей, обсуждая заготовку грибов, что видно по их жестам). Да, да, господин Пунтила, я сейчас сварю вам кофе.
Пунтила (Матти). Матти, ты умеешь пристойно обращаться с женщинами?
Матти. Говорят, умею.
Пунтила. Это ерунда! А вот умеешь ли ты с ними непристойно обращаться? Это главное. Нет, нет, не отвечай, я знаю, что ты себя хвалить не любишь, тебе неловко. Но у тебя с Финой что-нибудь было? Тогда я могу ее спросить. Нет? Вот уж не понимаю.
Матти. Будет вам, господин Пунтила.
Ева (которая успела выпить лишнее, встает и произносит речь). Милый Матти! Прошу тебя жениться на мне. Пускай у меня тоже будет муж, как у всех, и если хочешь, мы сейчас же пойдем ловить раков без всяких снастей. Я о себе ничего особенного не воображаю, как ты, наверно, думаешь, и могу жить с тобой, даже если нам туго придется.
Пунтила. Браво!
Ева. А если не хочешь ловить раков, может быть, тебе это кажется глупой забавой, так я могу сложить чемоданчик и поехать с тобой к твоей маме. Отец возражать не будет...
Пунтила. Напротив, буду только приветствовать.
Mатти (тоже встает, залпом выпивает два стакана). Вот что, барышня, я готов делать любые глупости, но к своей матери я вас не повезу, старушку может хватить удар. У нее всего одна кушетка. Господин пастор, опишите барышне, какая у бедных кухня и где они спят.
Пастор (серьезно). Обстановка чрезвычайно убогая.
Ева. Зачем описывать? Сама увижу.
Матти. Да, и спросите мою старую маму, где у нее ванна!
Ева. Могу ходить и в баню.
Матти. На деньги господина Пунтилы? Вы думаете, я стану владельцем лесопилки? Ничего из этого не выйдет, завтра господин Пунтила придет в себя и образумится.
Пунтила. Не говори, ничего не говори о том Пунтиле, тот Пунтила наш общий врат, я его, подлеца, утопил сегодня в бутылке пунша! А я - вот он! Я стал человеком, пейте все, станьте и вы людьми, не бойтесь!
Матти. Поймите, не могу я привезти вас к моей матери. Хотите знать правду? Она меня отхлещет туфлями по щекам, если я ей приведу такую жену, так и знайте!
Ева. Матти, зачем ты так говоришь?
Пунтила. - Да, ты перехватил, Матти. Конечно, у Евы есть свои недостатки, она, наверно, разжиреет, как ее покойная матушка, но это будет лет в тридцать - тридцать пять, а теперь она - хоть куда!
Матти. Я не о том, что она растолстеет, я о том, что она непрактичная и не годится в жены шоферу.
Пастор. Я того же мнения.
Матти. Зря вы смеетесь, барышня. Вам не до смеха будет, когда моя матушка устроит вам экзамен. Вы сквозь землю провалитесь.
Ева. Давай попробуем, Матти. Как будто я уже твоя жена, шоферская жена, скажи, что мне делать?
Пунтила. Вот это здорово! Принеси-ка бутерброды, Фина, мы устроим уютный ужин, а Матти проэкзаменует Еву так, что с нее три пота сойдет!
Матти. Сиди, Фина, у нас никакой прислуги нет. Если к нам неожиданно придут гости, так мы подадим то, что сами всегда едим. Принеси-ка селедку, Ева.
Ева (весело). Бегу! (Убегает.)
Пунтила (кричит ей вслед). Масло не забудь! (Матти.) Приветствую твое решение - жить самостоятельно и не принимать от меня ничего. Не каждый бы так поступил.
Пасторша (кухарке). Но шампиньоны я не солю, я их варю в масле, с лимоном, они должны быть малюсенькие, как пуговки. А грузди я мариную.
Лайна. Груздь - гриб простой, но вкусный. Благородные грибы только шампиньоны и белые.
Ева (вносит тарелку с селедкой). У нас в хозяйстве масла нет, верно?
Матти. Да, вот она, голубушка! (Берет тарелку.) Ее сестрицу видел только вчера, а другую родственницу - позавчера, и так каждый день, с тех пор как себя помню. (Еве.) Сколько раз в неделю вы готовы есть селедку?
Ева. Раза три, Матти, если уж так надо.
Лайна. Нет, хочешь не хочешь, а придется есть почаще.
Матти. Многому вам еще надо научиться. Моя мать, когда служила в имении кухаркой, подавала селедку людям пять раз в неделю, а вот Лайна ухитряется подавать восемь раз. (Берет селедку за хвост.) Привет тебе, селедочка, кормилица бедняков! Тобой во всякое время будешь сыт, от тебя и живот болит - больно солона! Из моря пришла, а в землю уйдешь. Ты силу даешь леса рубить, поля засевать, ты хорошее топливо для машин, называемых челядью, пока они еще не стали перпетуум-мобиле. Селедка ты, селедочка, пес тебя дери, если бы не ты, мы бы, пожалуй, стали требовать у хозяина свинины на обед - пропала бы тогда наша Финляндия! (Кладет сельдь на тарелку, режет и раздает всем по кусочку.)
Пунтила. Для меня это просто деликатес, редко приходится пробовать. Нельзя допускать такое неравенство. Будь моя воля, я бы все доходы с имения складывал в общую кассу, и кому из служащих что нужно - пусть берет на здоровье! Ведь без них в кассе было бы пусто. Правильно я говорю?
Матти. Не советую так делать. Вы разоритесь в два счета, и банк все заграбастает.
Пунтила. По-твоему - так, а по-моему - иначе. Ведь я - без двух минут коммунист. И если б я был батраком, я бы этому Пунтиле такую жизнь устроил - сущий ад! Ну, экзаменуй ее дальше, интересно послушать.
Матти. Как подумаю, что надо уметь девушке, которую я приведу в дом к моей матери, так сразу вспоминаю про носки. (Снимает башмак, подает Еве носок.) Умеете вы, например, штопать?
Судья. Ну, это уж слишком! Я молчал, когда ты заставил ее есть селедку, но даже любовь Джульетты к Ромео не выдержала бы штопки носков. Опасна любовь, которая способна на такие жертвы, от нее жди неприятности, слишком пылкая страсть легко может привести на скамью подсудимых.
Матти. В бедных семьях носки штопают не от страсти, а из экономии.
Пастор. Не думаю, чтобы добрые сестры, которые воспитывали ее в Брюсселе, готовили ее к таким обязанностям.

Ева уже принесла иголку и нитки и начинает зашивать носок.

Матти. Да, придется ей наверстывать запущенное воспитание. (Еве.) Я, конечно, не попрекаю вас вашей необразованностью, раз вы так стараетесь. Не повезло вам в выборе родителей, ничему путному вас не научили. Уже по селедке видно было, какие огромные пробелы в вашем воспитании. Я нарочно дал вам носок, надо же посмотреть, на что вы.способны.
Фина. Давайте я покажу барышне, как штопать.
Пунтила. Старайся, Ева! У тебя голова хорошая, ты сообразишь.

Ева робко подает носок Матти. Он подымает его и смотрит с кислой
усмешкой - носок безнадежно испорчен.

Фина. Без штопального грибка и я бы лучше не сумела.
Пунтила. Почему не взяла грибок?
Mатти. Темнота, серость.

Судья хохочет.
Нечего смеяться, пропал мой носок. (Еве.) Для вас выйти замуж за шофера - настоящая трагедия, придется по одежке протягивать ножки, а одежка очень уж короткая, вы и представления не имеете до чего. Ладно, проверим еще раз, может, вам легче будет от меня отстать.
Ева. Сознаюсь, с носком вышло неудачно.
Матти. Представим себе, что я служу шофером в имении, а вы помогаете стирать белье, а зимой - топить печи. Вот, скажем, вернулся я вечером домой - как вы со мной будете обращаться?
Ева. О, это я хорошо сумею. Иди домой, Матти!

Матти отходит на несколько шагов и как будто входит в двери.
Матти, милый! (Бежит к нему, целует.)
Матти. Первая ошибка. Нельзя лезть с нежностями, когда я усталый прихожу домой. (Как будто идет к умывальнику, моется. Протягивает руку за полотенцем.)
Ева (начинает болтать). Бедненький мой Матти, устал, да? Я целый день думала, как ты там мучаешься. Ах, я бы с радостью избавила тебя от этой работы!

Фина сует ей в руки салфетку, она растерянно подает ее Матти.
Прости, я не поняла, что тебе нужно полотенце.

Матти что-то неприветливо бурчит, садится к столу, протягивает Еве ногу.
Она пытается стащить сапог.

Пунтила (встает, напряженно смотрит). Тяни!
Пастор. Я считаю это очень полезным уроком. Вы видите, как все это противоестественно.
Матти. Не всегда же я так делаю. Сегодня, к примеру, я пахал на тракторе и устал до смерти - надо с этим считаться. А ты что сегодня делала?
Ева. Стирала, Матти.
Матти. Сколько штук белья они заставили тебя выстирать?
Ева. Целых четыре - и все простыни.
Матти. Фина, объясни ей.
Фина. Вы не меньше семнадцати штук перестирали, да еще два бака цветного.
Матти. Воду тебе насосом подавали или пришлось ведрами таскать, может, и у вас насос испорчен, как в поместье "Пунтила"?
Пунтила. Так мне и надо, Матти, крой меня, гадкий я человек!
Ева. Ведрами носила.
Матти. Ногти у тебя (берет ее руку) все переломаны от стирки или от растопки. Ты бы смазала их жиром, у моей матери вот как распухли руки (показывает) и вечно красные. Конечно, ты устала, но придется тебе постирать еще мою рабочую одежду, чтобы утром я мог надеть все чистое.
Ева. Хорошо, Матти.
Матти. За ночь все высохнет. А чтобы погладить, тебе раньше половины шестого вставать не придется. (Шарит по столу, чего-то ищет.)
Ева (испуганно). Чего тебе?
Фина. Газету.

Ева вскакивает и будто протягивает Матти газету. Матти не берет, мрачно
шарит по столу.
Положите на стол!

Ева кладет воображаемую газету на стол, но она забыла снять второй сапог.
Матти нетерпеливо топает ногой.

Ева (садится на пол. Стянув сапог, встает, облегченно вздыхает и начинает поправлять волосы). Я вышила себе передничек, Матти, все-таки так наряднее, правда? Всегда можно сделать поизрядней, и денег не надо тратить, только надо уметь. Нравится тебе мой передник, Матти?

Матти помешали читать газету, он кладет газету на стол и страдальческими
глазами смотрит на Еву. Она испуганно умолкает.

Фина. Нельзя разговаривать, когда он читает газету!
Матти (вставая). Ну, видали?
Пунтила. Ах, Ева, не ожидал я от тебя!
Матти (почти сострадательно). Все не так. Селедку собирается есть всего три раза в неделю, грибок для штопки забыла, а когда я прихожу домой вечером, никакой чуткости - нет того, чтоб держать язык за зубами! А вдруг меня ночью вызовут - надо ехать за хозяином на станцию, что тогда?
Ева. Я тебе покажу, что тогда. (Как будто высовывается из окна и кричит скороговоркой.) Что, среди ночи? Мой муж только что вернулся, ему выспаться надо! Нет, это безобразие! Пусть ваш хозяин сначала проспится где-нибудь в канаве! Не отпущу я своего мужа, я его штаны спрячу!
Пунтила. Неплохо! Признайся, Матти!
Ева. Будить людей ночью! Хватит, что вы их днем мучаете! Мой муж как придет домой, так и валится на кровать, мертвец-мертвецом! Ладно, давайте мне расчет! Ну как, хорошо?
Матти (хохочет). Молодец, Ева! Правда, меня за это выгонят со службы, но, если ты разыграешь такую комедию перед моей матушкой, ты ее купишь! (Шутливо хлопает ее пониже спины.)
Ева (сначала онемела от возмущения, потом гневно). Не смейте!
Матти. Что такое?
Ева. Как вы смеете шлепать меня по... этому месту?
Судья (встал, похлопал Еву по плечу). Нет, под конец ты все-таки провалилась на экзамене.
Пунтила. Да что с тобой?
Матти. Обиделись? Что, нельзя было вас шлепнуть, а?
Ева (опять смеется). Папочка, я боюсь, ничего у нас не выйдет.
Пастор. Ну разумеется.
Пунтила. То есть как это - не выйдет?
Ева. Видно, мне дали неправильное воспитание. Пожалуй, я уйду к себе.
Пунтила. Нет, я не допущу! Сию минуту сядь на место, Ева!
Ева. Папа, мне лучше уйти. К сожалению, из помолвки ничего не вышло. Спокойной ночи. (Уходит.)
Пунтила. Ева!

Пастор и судья тоже собираются уйти. Но пасторша увлечена разговором с
Лайной про грибы.

Пасторша (живо). Вы меня почти убедили, но я так привыкла солить грибы, как-то уверенности больше. Но сперва я их чищу.
Лайна. Это ни к чему. Надо только стереть с них грязь.
Пастор. Анна, пойдем, уже поздно.
Пунтила. Ева! Ну, Матти, я с ней не желаю иметь дела. Я нашел ей мужа, замечательного человека, осчастливил ее, она бы должна вставать утром и заливаться от радости, как жаворонок, а она нос воротит. Я ее прокляну! (Бежит к двери.) Лишаю тебя наследства! Складывай свое барахло и убирайся из моего дома! Думаешь, я не знаю, что ты чуть не вышла за атташе только потому, что я тебе приказал! Тряпка ты бесхарактерная! Ты мне больше не дочь!
Пастор. Господин Пунтила, вы сами не знаете, что творите.
Пунтила. Оставьте меня в покое, проповедуйте у себя в церкви, там хоть никто вас не слушает!
Пастор. Господин Пунтила, честь имею.
Пунтила. Да, уходите, оставьте несчастного отца, оскорбленного в лучших чувствах! Как у меня могла родиться такая дочь! Застукал ее на месте преступления - чуть не спуталась с дипломатической саранчой. Каждая коровница ей может объяснить, зачем господь бог сотворил ее в поте лица своего со всем, что полагается, и спереди и сзади! Затем, чтоб ома замуж вышла, чтоб пальчики облизывала, когда видит настоящего мужчину. (Судье.) А ты тоже хорош, рта не раскрыл, хоть бы объяснил ей, что она ведет себя противоестественно. Убирайся отсюда!
Судья. Нет, Пунтила, хватит, меня ты изволь оставить в покое. Я умываю руки - ни в чем я не виноват. (Уходит улыбаясь.)
Пунтила. Ты уже тридцать лет умываешь руки, наверно, смыл до самых костей! Как они у тебя не отвалятся от мытья! У тебя были когда-то мужицкие руки, Фредрик, а стал судьей - и началось мытье!
Пастор (пытается оторвать жену от разговора с Лайной). Анна, пора домой!
Пасторша. Нет, я их не кладу в холодную воду, и, знаете, ножки я не варю. Сколько вы их кипятите?
Лайна. Раз даю вскипеть - и все.
Пастор. Анна, я жду.
Пасторша. Иду, иду! А я их кипячу десять минут.

Пастор уходит, пожимая плечами.

Пунтила (сел за стол). Разве это люди? Разве можно к ним относиться как к людям?
Матти. Нет, в общем-то они, конечно, люди. Знал я одного доктора, так он, когда видел, что мужик бьет лошадь, всегда говорил: "Опять по-человечески обращается со скотиной!" Слово "по-зверски" ему казалось недостаточно сильным.
Пунтила. Глубокая мудрость! С ним бы я выпил. Выпей еще полстаканчика! Мне очень понравилось, как ты ее проверял, Матти!
Матти. Конечно, я прошу простить, что шлепнул вашу дочку по неположенному месту, господин Пунтила, это не для проверки, хотелось ее подбодрить, но тут сразу видно стало, какая между нами пропасть. Вы, наверно, тоже заметили.
Пунтила. Мне нечего тебе прощать, Матти, нет у меня больше дочери.
Матти. Зачем же так непримиримо? (Пасторше и Лайне.) Ну как, хоть вы-то сговорились насчет грибов?
Пасторша. А вы сразу солите?
Лайна. Да, сразу.

Обе уходят.

Пунтила. Слышишь? Работники еще пляшут!

С пруда доносится пение красного Сурккалы.

В богатых владеньях графиня жила,
Где шведской земли рубежи.
- Лесничий, ослабла подвязка моя.
Упадет, упадет!
Ты наклонись и ее завяжи.

- Графиня, графиня, оставьте меня!
Я служу вам за черствый кусок.
Ваша грудь так бела, но топор словно лед!
Это - смерть, это - смерть!
Ласка сладка, но конец так жесток!

Лесничий вскочил на лихого коня,
Он к морю примчался в ту ночь.
- Рыбак, переправь меня в лодке своей
Далеко-далеко!
Добрый рыбак, ты мне должен помочь!

Вот так говорила лиса петуху:
- Люби меня, верный мой друг!
Прекрасна была их любовная ночь,
Но к утру, но к утру
Перышки только валялись вокруг!

Пунтила. Это про меня. Сердце щемит от таких песен.

Mатти обхватил Фину и, танцуя, уводит ее из комнаты.


далее: X >>
назад: VII <<

Бертольд Брехт. Господин Пунтила и его слуга Матти
   II
   III
   IV
   V
   VI
   VII
   VIII
   X
   XI
   ПРИМЕЧАНИЯ К МУЗЫКАЛЬНОЙ ЧАСТИ
   КОММЕНТАРИИ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация